 |
Андрейс Жагарс о концепции «Бала-маскарада»«Есть правда жизни, и есть нечто, называемое оперной правдой. Довольно опасно доказывать их идентичность. Для меня, как для режиссера, важно понять, какая из правд преобладает. |
|
Для меня, как для режиссера, важно понять, какая из правд преобладает. Иногда я сам себе задаю простой вопрос: верю ли я происходящему на сцене? В юности, впервые увидев «Бал-маскарад», я ответил однозначно: не верю! Со временем я стал более терпимым к постановщикам замечательного произведения Джузеппе Верди, когда понял, насколько сложно переплетены отношения между персонажами в этой истории. Я не уверен, что уже с самого начала стоит бесповоротно решить, который из вариантов либретто станет оптимальной точкой отсчета в психологическом рисунке характеров. Может, стокгольмская версия, воссоздающая роскошную и галантно-фривольную атмосферу при дворе Густава Третьего? Или же все-таки сыгранная на мировой премьере бостонская версия о губернаторе Рикардо в пуританской Новой Англии? Выбор города и эпохи в этом случае мне не кажется решающим, потому что люди везде и всегда предпочитали любить, а не страдать, но, в конце концов, все равно умирали... Для меня в принципе не важна чистота исторической достоверности, поскольку жизнь намного богаче любых концепций. Исходя из данных соображений, я решил показать смешанную версию, ибо музыка «Бала-маскарада» представляет собой совокупность оперных стилей и создавалась в период всеобщего увлечения эклектикой. Является ли муж Амелии — Анкарстрем/Ренато — шведом или креолом, мне кажется столь же маловажным фактом, потому что дух музыки от этого не меняется, и только внутренняя логика партитуры заставляет меня выбрать имя Ренато как более благозвучное и более соответствующее стилю bel canto. Главный герой Бала-маскарада, превращенный Верди из шведского короля Густава в бостонского губернатора Рикардо, а нами в условного оперного персонажа «Густаво» в течение оперы по крайней мере 13 раз восклицает: Addio! Не указывает ли это на его желание попрощаться с миром, уйти от себя, переступить границу своих влечений и социального статуса? От его непрерывных прощаний у меня возникает чувство, что в финале оперы завершается не только жизнь весьма одинокого человека, но и что-то более масштабное. Крушение его любви и всех планов создает трагический фон для оперы и перекликается с предощущением крушения великих империй в начале прошлого века. Ведь и та часть общества Санкт-Петербурга, которая перед Первой мировой войной регулярно выезжала в Париж, где носила элегантные наряды от Поля Пуаро и жадно поглощала наслаждения в великолепном обрамлении Belle époque, возвращаясь в Россию, тоже иногда ощущала обреченность своего изысканного стиля жизни. Серебряный век русского искусства вдохновил всю Европу, но, как писал Николай Бердяев, «это была эпоха пробуждения в России самостоятельной философской мысли, расцвета поэзии и обострения эстетической чувствительности. [..] Но все происходило в довольно замкнутом круге, оторванном от широкого социального движения. [..] Иногда казалось, что дышат воздухом теплицы. [..] Романтический дух сказывался в преобладании эротики и эстетики над этикой». Мне хотелось бы, чтобы публика не только услышала, но и увидела эротику и эстетику мелодических линий Верди в пойманном мгновении красоты перед катастрофой. Опера Бал-маскарад сложна еще и потому, что каждый играет здесь некую роль, а маска скрывает и лицо, и что-то куда более существенное, чем лицо. Не думаю, что роскошная оправа для любовной страсти важнее самой страсти, и все же меня не покидает ощущение особенной фасадности, характерной именно для этой оперы Верди (меня хорошо поймут петербуржцы, живущие среди архитектурных шедевров). Цель моей постановки, в соответствии с сутью любого настоящего маскарада, показать, что видимый в опере Верди верхний слой событий не менее ценен, чем то, что скрыто за фасадом увлекательного и захватывающего существования".
Андрейс Жагарс
|
Idea Fix